Закон молчит, редактор думает. Правила для ИИ в журналистике, которых нет, и почему это не катастрофа

Без закона, но с правилами

Летом 2026 года в спорах о маркировке ИИ-контента сломали немало копий. В итоге принят закон, который разрешил помечать ИИ-контент, но никого к этому не обязал. А как же правила для редакций? Они так и остались в уме? Кто проверит его исполнение?

На самом деле правила для ИИ в журналистике складываются не в Кодексе об административных правонарушениях и законах, а в редакционных стандартах, профессиональных рекомендациях и в голове самого журналиста. Регуляция идёт по этическому, а не по нормативному треку. И идет весьма неравномерно, практически на ощупь, путем проб и ошибок.

Закон говорит «можно», а не «нужно»

Федеральный закон от 26 июля 2026 года № 243-ФЗ «О поддержке развития технологий искусственного интеллекта» - первый в России акт, выделивший ИИ в самостоятельный предмет регулирования. Но предмет этот - большие фундаментальные модели и платформы, а не редакционный стол. Журналист, поручивший модели расшифровать интервью или придумать заголовок, вне зоны его внимания. Закон вообще обошел журналистику стороной. Хотя…

Больше всего споров, судя по публикациям, вызвала статья 9. По её пересказу в юридических обзорах, пользователю, который создаёт аудио - или визуальный материал с помощью большой фундаментальной модели (не журналист в общем смысле), «обеспечивается возможность» разместить информационное предупреждение о применении ИИ. Но при этом формат, содержание и порядок размещения определяются соглашением с тем, кто модель предоставил. Крупные платформы с персональными страницами пользователей, русским языком, рекламой для российских потребителей и суточной аудиторией свыше 500 тысяч - обязаны эту возможность технически обеспечить. Раньше депутаты вслух предлагали более радикальные меры: в июле 2025 года глава комитета Госдумы по информполитике Сергей Боярский предложил обязать СМИ и платформы указывать, кем создан текст - человеком или алгоритмом, а в марте 2026-го его коллега Антон Горелкин перевернул логику: маркировать не ИИ-контент, а материалы, созданные без нейросетей (www1.ru). В результате в принятом тексте все эти версии свелись к одному слову - «возможность».

А что будет, если никто не воспользуется этой «возможностью»? Статья 11 отвечает одним положением: участники отношений несут ответственность «в соответствии с законодательством». Отдельных штрафов закон не вводит, поправок в КоАП в тексте нет. То есть ни надзора, ни санкции, ни понятного адресата, которому редакция должна была бы отчитываться за маркировку.

Правила пишет профессия

Если закон молчит, говорит профессиональная практика. Исследователи описывают это как два уровня. На одном - профессиональная мораль: нормы, которые живут в сознании журналиста и нигде не записаны. На другом -профессиональная этика: нормы, закреплённые в кодексах, редакционных стандартах и советах по прессе. Дарья Устюжанина в статье, опубликованной в сентябре 2026 года в «Челябинском гуманитарии», вслед за Е. Смирновой из МГУ различает именно их и заключает, что российские редакции пока остаются на первом уровне, то есть нормы появляются там, где их ищет сама профессия, где они востребованы.

А что за рубежом?

Международные стандарты - Associated Press, Reuters, BBC, The Guardian, Le Monde и Парижская хартия об ИИ и журналистике (2023), кстати сказать, это этические документы, а не законы. И в них тоже прописано разное. Так AP запрещает использовать генеративный ИИ для создания публикаций и изменения фото-, видео- и аудиоматериалов. С другой стороны Reuters запрещает генерировать и менять изображения. А вот Le Monde полностью запрещает генерацию изображений. Если BBC допускает поиск, идеи и анализ данных при обязательной проверке, а публикацию сгенерированного контента только в оговоренных исключениях, то The Guardian, например, строгих запретов на создание контента не вводит, но зато требует контроля человека над любым решением по публикации. Есть у всех упомянутых изданий и общий подход, точки схождения - точность, прозрачность, человек в центре и ответственность редакции за то, что опубликовано.

Так что этика - не волшебная кнопка, разом решающая все вопросы с ИИ, даже в зеркале этики не всегда видно решение.

Создатели нейросетей за маркировку

Впрочем, сами создатели нейросетей давно озаботились маркировкой генерируемого ими контента задолго до того как  на необходимость этого обратили внимание и законодатели и читатели. Google объявила о невидимом водяном знаке SynthID в тексте Gemini ещё 14 мая 2024 года: сигнал встроен в сам выбор слов, глазом его не увидеть, а специальный детектор найдёт. К изображениям метки добавляли и раньше: в 2023–2024 годах — невидимые водяные знаки у Google, метаданные о происхождении файла у Adobe и OpenAI, видимые отметки на публикациях у Meta и TikTok.

До текста дело дошло значительно позднее, но все же дошло. OpenAI 5 октября 2026 года объявила о текстовой маркировке в ChatGPT (для пользователей ЕС она включается постепенно, а клиенты API по всему миру могут включить её сами, по желанию). Anthropic обязалась встраивать невидимый водяной знак в тексты, созданные новыми моделями Claude, выпущенных после 2 августа 2026 года (дата, совпавшая с началом применения статьи 50 европейского регламента об ИИ). Заметим, что во всех случаях речь идет не о плашке «создано ИИ», а только лишь о техническом сигнале, машиночитаемой метке, причём детекторы эти меток пока доступны немногим. Как отмечают сами компании, метка это не клеймо, она просто указывает на вероятное участие искусственного интеллекта, а авторство, объём человеческой правки и ответственность за публикацию они не устанавливают. Так что на вопрос «кто отвечает за текст?» маркировка отвечает не больше, чем закон, то есть примерно никак.

А у нас – пустота?

В российских редакциях сколь-нибудь внятные и, главное, институциональные стандарты использования ИИ пока в основном отсутствуют.

Выше уровня отдельных редакций есть только рекомендации. Например, Союз журналистов России в августе 2026 года предложил обязательный дисклеймер в начале или конце материала с указанием роли ИИ (черновик, перевод, редактура) и факта проверки человеком, а  для тем связанным с жизнью, здоровьем, финансами и безопасностью – еще более строгие требования. Но, как мне пояснили в Союзе Журналистов, этот вопрос далек от окончательного решения, поскольку в профессиональном сообществе он вызывает бурные разногласия. Впрочем, и само слово «обязательный» в устах общественной организации отображал бы лишь общественные ожидания, а не законодательное требование. А массового социального запроса на дополнительное регулирование ИИ, по всей видимости, пока нет.

Редакции же действуют каждая по-своему. В «Российской газете» вопрос решён радикально: текст пишет человек, ИИ допустим для поиска тем и мониторинга. Редактор филиала, рассуждая о маркировке, сам признаёт, что отметки сейчас носят рекомендательный характер, и выступает за закон, который закрепил бы обязанность и ответственность за сокрытие. РБК в апреле 2023 года выпустил провокационный, в некотором смысле, номер газеты, часть текстов и иллюстраций которого создали нейросети «Сбера», главный редактор Пётр Канаев увидел в этом «шанс изобрести профессию заново», а о правилах и пометках в публикации и тут не сказано ни слова. Rusbase тестировал ChatGPT для справок к новостям и пришёл к выводу, что на формулировку запросов и проверку данных уходит больше времени, чем на написание («Коммерсантъ», 23.07.2024). Вполне объяснимо, что это результаты профессионального опыта, где один опыт склонен к азарту и провокациям, другой – к трезвому расчёту.

Что думают сами журналисты: красные линии вместо параграфов

Как это выглядит изнутри, показывает пилотный опрос 57 журналистов Красноярска (апрель - июнь 2026 года). Выборка собрана методом «снежного кома» и не претендует на репрезентативность, но картина сама по себе показательна. Нейросети используют 93 % респондентов; никаких правил в редакции нет у 49 %, устные договорённости - у 28 %. При этом около 70 % согласны, что профессиональное регулирование нужно. Какое именно регулирование – пока остается загадкой.

Где же проходят границы допустимого? «Совсем не приемлемыми» большинство назвало вымышленные интервью с живыми и умершими людьми (по 80,7 %) и реалистичные изображения и видео, которые можно принять за настоящие (70,2 %). Главной «красной линией» в открытых ответах стали фейки и введение в заблуждение (52 %). Не готовы доверить ИИ проверку фактов (27,7 %) и написание текстов (23,6 %). И в этих линиях почти нет вопроса «помечен ли текст»: маркировка закреплена в международных стандартах, но в ответах красноярцев почти не звучит. Журналистов беспокоит не этикетка, а чистая подмена - фейк, чужое авторство, непроверенный факт.

Практика отвечает, не дожидаясь вопроса

Около 20% российского контента уже генерируют нейросети – это реальность. По сообщению Forbes, исследование 254 614 публикаций из 174 российских изданий показало рост доли текстов с признаками ИИ-генерации до 18 % во втором квартале 2026 года. До появления ChatGPT, по оценке авторов, она не превышала 0,08 % за квартал. Совпадение? Маловероятно.  Это, разумеется, пока пилотное исследование а не приговор, на тенденция прослеживается отчетливо.

Речь, если быть объективным,  идет не о доказанном авторстве нейросети в пятой части всех российских публикаций,  а только лишь об определенной их категории. Короткие новости, самый массовый жанр, исследование не охватывало. Да и эксперт, комментировавший его для Forbes, поставил вопросы к репрезентативности выборки и точности детекторов.

Но вот что любопытно. Авторы заметили, что в текстах с признаками ИИ реже встречаются прямые цитаты и комментарии экспертов. Но сами подчёркивают, что это косвенный признак, а не доказательство искусственного авторства текстов.

Что отсюда следует для нашего размышления? Во-первых, масштаб использования ИИ в журналистике, даже приблизительный, плохо сочетается с идеей обязать СМИ помечать каждый текст. Если ИИ присутствует в заметной доле материалов, обязательная пометка превратит прессу либо в неудобочитаемый сборник дисклаймеров и пометок, либо в формальность.

Во-вторых, и это важнее. Что считать ИИ-контентом? Детектор видит результат, язык, текст, но не процесс. Он не скажет, кто именно подготовил материал к публикации, что поручили модели и кто проверил результат.  То есть не ответит на вопрос для чего именно использована нейросеть, а в пометках «сгенерировано нейросетью» и «создано при использовании ИИ» - разница космического масштаба, которую читатель поймет интуитивно.

Вероятно, отсутствие сколь-нибудь четкого определения понятия ИИ-контент - это не это не слабость законодателя, а признание того, что определить, что именно считать «ИИ-контентом», пока не готов никто. Текст, прошедший через пять рук, расшифровка интервью, черновик, сгенерированный нейросетью, дайжест, сделанный машиной, заголовок, подсказанный ботом, где здесь граница, как отличить вклад алгоритма от сделанного человеком? Закон на этот вопрос не отвечает. И вряд ли смог бы.

Так что маркировка, даже обязательная, не заменит прозрачной редакционной процедуры, когда понятно, кто готовил материал, что поручено модели и кто проверил результат. Нейросеть уж точно не поговорит с источником и не проверит, что стоит за его словами. И здесь придется определится, что нужнее редакции - экономия времени или потеря живых голосов в публикациях? Согласитесь, страдает не маркировка, а журналистика. Она становится хуже. И это тот самый вопрос, на который отвечает этика, а не закон.

Почему этика, а не закон

Если отступить от привычного возмущения «почему нет закона?», видно несколько причин, по которым профессия не требует закона, а  выбирает этику. И ни одна не выглядит обвинительно или нелогично.

Границу нельзя провести параграфом закона. «ИИ» в редакции - это и расшифровка записи, и подбор заголовка, и генерация иллюстрации, и анализ массива данных. Одно правило, которое распространиться на всё окажется либо слишком широким, либо совершенно беззубым. Журналисты сами различают задачи, которые охотно делегируют (расшифровка, перевод, заголовки), и те, которые нельзя (проверка фактов, авторский текст). Такое различение легко умещается в этическом суждении и плохо - в статью закона. Даже закон об ИИ, как мы видели, говорит об аудио- и визуальных материалах, а про текст молчит.

Нет адресата, который мог бы требовать его исполнения. В университетах (наиболее строгих к применению ИИ) раскрытие использования ИИ адресовано конкретной инстанции - преподавателю, комиссии, системе загрузки работ, и эта инстанция может отказать, понизить оценку, не допустить студента к защите. В редакции же раскрытие адресовано читателю, у которого нет ни полномочий, ни процедур. Читатель может отвернуться, отписаться, но не может наказать. Норма без адресата с санкциями (возможностью наказать нарушителя) остаётся благим пожеланием. Закон с его осторожной формулировкой о «возможности» этого адресата не создал доже намеком, и редакциям не остаётся ничего, кроме как брать на себя индивидуальные обязательства (или не брать их). К слову, в высшей школе, даже в среде, где адресат определен четко, регламент по ИИ по опросу ИСИЭЗ НИУ ВШЭ (май-июнь 2026 года, 424 организации) утвердили только 14 %, а у 72 % таких документов нет (Ведомости, 14.09.2026).

Даже там, где закон есть, он опирается на этику. Статья 50 регламента ЕС применяется с 2 августа 2026 года. Она достаточно жёсткая – тот, кто публикует текст, сгенерированный ИИ, по вопросам общественного интереса, обязан раскрыть этот факт, если только материал не прошёл человеческую редакционную проверку и за публикацию не отвечает конкретное лицо. Таким образом даже жёсткий европейский закон оставляет последнее слово за редакционной ответственностью, а это категория из области профессиональной этики. Правда, в Европе эта оговорка вписана в обязательную норму, а у нас остаётся принципом, которым редакции могут следовать, а могут – нет...

У этики своя слабость: мораль без института

Впрочем, выбрать исключительно этический подход к вопросу об ИИ не значит решить вопрос окончательно. Пока это, по сути, даже не этика, а мораль: нормы чаще всего живут в голове журналиста, а не в документе и не в каком-нибудь совете по прессе. У этого подхода, кстати, есть неоспоримое достоинство – моральное ядро в профессиональном сообществе весьма устойчиво. Все без исключения возрастные группы журналистов, со стажем и без такового, одинаково отвергают практики, которые вводят в заблуждение, порождают фейки или подрывают авторство.

Но есть и обратная сторона. На периферии мнения расходятся. В упомянутом красноярском исследовании рерайт новостей 19,3 % назвали совсем неприемлемым, а 21,1 % - полностью приемлемым. Заголовки и лиды -22,8 % против 26,3 %. Мораль не даёт общей линии, единого мнения и никто не проверит, держится ли оно в понедельник так же, как в пятницу.

Вот почему вопрос «кто проверит?» не уходит с повестки дня совершенно. Он просто меняет адресата. Если не государство, то кто ответит на него: редакционный стандарт, совет по прессе, внутренняя процедура, читатель, которому хотя бы объяснят, кто готовил материал и что поручали модели?

Что остаётся

Закон разрешил, но не обязал. Профессия не стала ждать и выбрала то, что у неё всегда было под рукой  - этику, а скорее индивидуальную мораль. Мораль подвижнее закона, быстрее него и тоньше чувствует границу между рутиной и принципом. Но у неё нет ни адресата, ни санкции, и держится она на том, что журналист сам решил быть честным.

Неизменным здесь остаётся одно: за каждое слово в публикации кто-то отвечает. «Российская газета» говорит об этом прямо, Союз журналистов предлагает возложить ответственность на журналиста и редакцию, Парижская хартия и Европейский регламент оставляют последнее слово за человеком. То есть журналисты, не сговариваясь, во всем мире, в цеховой среде говорят об одном и том же: достоверность, ответственность, авторство, уважение к личности. Формулировки разные, суть одна: машина инструмент, подписывается человек.

А дальше  вопрос, с которого мы начинали. Кто проверит? Пока у правила есть на него ответ, оно похоже на норму. Если ответа нет, оно остаётся убеждением, пусть и очень достойным. Возможно, на этой стадии честнее и не требовать большего.